Версия для печати
Пятница, июля 08, 2016 | Автор:

Мир должен быть беременнымРецензия на книгу Василия Розанова «Опавшие листья».

Сто лет назад Василий Васильевич Розанов в очередной раз удивил читающую Россию приступом откровенности, публичного открытия всех тайных дверей большого внутреннего дома. Сначала вышла книга «Уединенное», потом две части («короба») «Опавших листьев».

Это не та литература, что увлекает целостно изложенной, незабываемой историей. Никакого единого сюжета, пригодного для пересказа, здесь нет. Только хаотично разбросанные отрывки, мысли и эмоции. Всякая всячина, которая не смогла бы пережить всегда готового «раздеться» автора. Но это Розанов – один из главных парадоксалистов русского «серебряного века». Человек, сумевший сделать интереснейшую систему из своей видимой бессистемности, достать дальних потомков мощной идейностью – при формальном отказе ограничивать себя теми или иными мировоззренческими формулами.

Василий Розанов – праздник фрагментарности. «Я ввел в литературу самое мелочное, мимолетное, невидимые движения души, паутинки быта… У меня есть какой-то фетишизм мелочей. «Мелочи» суть, мои «боги». И я вечно с ними играюсь в день. А когда их нет: пустыня. И я ее боюсь», — признается автор, представляя свой метод. Ты идешь по улице, ты думаешь о мужчинах и женщинах, о знакомых и незнакомых семьях, о судьбе юных особ: «Не выходите, девушки, замуж ни за писателей, ни за ученых. И писательство, и ученость – эгоизм. И вы не получите «друга», хотя бы он и звал себя другом. Выходите за обыкновенного человека, чиновника, конторщика, купца, лучше всего за ремесленника. Нет ничего святее ремесла. И такой будет вам другом».

Розанов не мыслил себя без литературы, Розанов не уставал пугать литературой. «Что такое литературная душа? Это Гамлет. Это холод и пустота… Что такое «писатель»? Брошенные дети, забытая жена, и тщеславие, тщеславие…» И начинает наш автор проверять отечественную словесность на качество оправдания человеческого существования. Конечно, Пушкин – полноценное «ДА», которое слышит жизнь от великого поэта. Конечно, Лермонтов. Его «НЕТ» так переполнено энергией духа, что читатель начинает любить все то, что вроде бы красиво отвергает лермонтовский герой. Достоевский, о котором Розанов писал всю жизнь, превращая его романы в национальное «священное писание». Сложнее отношения автора «Опавших листьев» со Львом Толстым: слишком много идейности, а вот жалости и умения прощать значительно меньше. К Тургеневу отношение ироническое. К Горькому и Леониду Андрееву – циничное: дутые учителя! К Салтыкову-Щедрину – нескрываемая ненависть: пошел вон со своей холодной сатирой, с пасквилем на жизнь человеческую!

Часто в «Опавших листьях» обращается Розанов к Гоголю: «Дьявол вдруг помешал палочкой дно: и со дна пошли токи мути, болотных пузырьков… Это пришел Гоголь. За Гоголем все. Тоска. Недоумение. Злоба, много злобы. «Лишние люди». Тоскующие люди. Дурные люди». Чем провинился Николай Васильевич, предстающий в «Опавших листьях» своеобразным литературным сатаной? Розанову трудно остановиться. Гоголь назвал свой главный текст «Мертвые души», и этим выразил глубочайшую тайну самого себя – отсутствие души. Гоголь не знал любви, не мог изображать женщин – все героини у него похожи на утопленниц. После чтения Гоголя невозможно спокойно ходить по русским городам и селам, потому что видишь вокруг не живые лица, а мертвые рожи. И выходит из тебя жизнь, уничтоженная гоголевской типизацией. И одолевает тебя смех – самое страшное гоголевское оружие, которым он оторвал человека от человека. Ведь смех, пишет Розанов, «низшая категория человеческой души».

Разве могут юноша и девушка, глубоко вошедшие к гипериронические гоголевские миры, искренне полюбить друг друга? «Любовь есть совершенная отдача себя другому. «Меня» уже нет, а «все – твое». Любовь есть чудо. Нравственное чудо». Эти правильные слова слишком выпрямлены в пространстве нравственного ожидания, чтобы оказаться типичными для Розанова. Ему необходимо пьяное, разухабистое движение языковой материи, чтобы на месте писателя появился хитро улыбающийся юродивый, способный говорить на любые темы, вращать их в самые неожиданные стороны: «Любящему мужу в жене сладок каждый кусочек. Любящей жене в муже сладок каждый кусочек». Отличная фраза! А в скобках тут же указано, где и когда мысль пришла в розановскую голову: «на извозчике, похороны Суворина».

«… Волновали и притягивали, скорее же очаровывали – груди и беременный живот. Я постоянно хотел видеть весь мир беременным», — сообщает Розанов, приближаясь к персональному «символу веры». Пошли прочь с вашей проповедью специального сохранения девственности или – еще хуже! – эмансипации! Девушка прекрасна не своей недоступностью, а прекрасным половым томлением, готовностью впустить в себя мужчину, зачать, родить! Многим современникам Розанов казался отвратительным безобразником, помешавшимся на совокуплении как главном механизме трансляции мироздания в будущее. А Розанов и не скрывал: да здравствует совокупление! Бросайте тонуть в литературных мирах, завязывайте с холодным пламенем революции… Бегите из храмов, если там немощные деды и старухообразные девы проповедуют безбрачие… Рожайте, и этим спасайте мир! Нет другого тепла, кроме жены, обнявшей тебя во сне, и ребенка, беззащитно лепечущего самые главные предслова.

Розанов — один из самых жарких контрреволюционеров в российской истории. Он хорошо понимает, что ключевой фигурой социально-политического бунта является не профессиональный политик, а литературоцентричный, полный иронии «скопец», не согретый любовью к домашнему очагу, сознательно или подсознательно желающий миру лететь в тартарары. Разве не прав был Розанов в 1915 году, когда везде ему мерещились нигилисты, одержимые ненавистью к России? «Революции основаны на энтузиазме, царства – на терпении… Революции происходит не тогда, когда народу тяжело. Тогда он молится. А когда он переходит «в облегчение»… В «облегчении» он преобразуется из человека в свинью и тогда «бьет посуду», «гадит хлев», «зажигает дом». Это революция», — считает автор «Опавших листьев». «Счастливую и великую родину любить не велика вещь. Мы ее должны любить именно когда она слаба, мала, унижена, наконец, глупа, наконец, порочна…», — предупреждает Розанов, и надо сказать, что его слова спокойно перешагивают через свою эпоху, просятся быть услышанными вне зависимости от политического строя.

В этом контексте – сохранения мира или его возможного уничтожения – религиозная тема «Опавших листьев». «Язычество – утро, христианство – вечер. Каждой единичной вещи и целого мира… Боль мира победила радость мира – вот христианство… В грусти человек – естественный христианин. В счастье человек – естественный язычник», — таких слов в розановских книгах много. «За» христианство и «против» него Розанов сказал удивительные слова. Часто Христос казался ему «темным ликом», а Церковь – той силой, которая готовит закат мироздания. Василий Васильевич прекрасно знал бытовое христианство, обрядовую сторону жизни рядового православного. Но всегда подчеркивал: корень нашей религии только один – монашество! Истинное христианство – без детей жены, без мужа. Это значит – продолжает Розанов – что все ваше христианство творит пустоты, в которые проваливается мир. Не предупреждает христианство об Апокалипсисе, а творит его, лишая человека потомства, запирая его в виртуальных мечтах о Царстве Небесном.

Всегда и во всем побеждают евреи, не знающие монашества, хранящие свои семьи, размножающиеся до заполнения улиц и городов. Пока мы, христиане, испепеляем себя в революциях и монашеских экстазах, евреи поклоняются Богу-Родителю, который говорит властно: «Рожай!» Пока православный священник лопает скоромный пирог, Розанов готов радоваться его слабостям. Но когда иерей начинает говорить о Страшном суде и необходимости родить в мир собственную душу, Розанов начинает путать ключевые фигуры своей словесности: Гоголя и Революционера, Священника и Нигилиста.

От полного отрицания Церкви Розанова уберег страх смерти: «Смерти я боюсь, смерти я не хочу, смерти я ужасаюсь». Можно радостно пропагандировать быт, семью, добрый ужин и взаимное горение тел, но как быть с нашей неминуемой смертью? И Розанов, самозабвенно искренний человек, начинает возвращаться в Церковь воскресшего Христа: «Даже будет все это место полно червями и тлением – я останусь здесь. С глупыми – останусь. С плутами – останусь. Почему? Здесь говорят о бессмертии души. О Боге. О Вечной Жизни. О Наградах и Наказаниях. Здесь – Алтарь. Воистину алтарь, один на земле. И куда же мы все пойдем отсюда…» «Я нуждаюсь в утешении, и мне нужен только Христос», — читаем на последних страницах «Опавших листьев».

Воздвигающий пирамиды житейского ума, сочетающий исповедь с агрессивной атакой на «нигилистов», обличая современные ему пустоты, Василий Розанов стремится все додумать до последней точки, до какой-то страшной невозвратности. Но это мнимая необратимость. Он силен, когда предъявляет христианству претензии. Но еще сильнее, когда выступает его защитником от революционеров и «литераторов». Мощен Розанов, нападающий на Гоголя. Но и в этом нападении есть мысль о величии литературы, которая для русского человека является средоточием философии, политики, истории и религии.

«Бесстрашие спонтанной мысли», — скажет об «Опавших листьях» один читатель. «Болтовня, позерство воинствующе безыдейного человека», — решит другой. Бытовик, помешавшийся на прелестях повседневного согревания? Или радикальный философ, постигший бездну внутри христианства, литературы и социалистической политики? Розанов уходит от конкретного ответа, на каждый представленный тезис готовый выдать качественный антитезис. «Да есть ли у него душа?», — спрашивали современники.

Василий Розанов уверен, что душа именно там, где не каменеет человек, не проваливается в колодец идей, не исчезает в раз и навсегда заученных «мнениях». Душа – не в мировоззрении, а в способности к живому чувству, в умении признать поражение вчерашней мысли, если открывшееся сегодня осветило мир как-то иначе, не так, как вчера. Розанов везде стремится искать живое, чтобы понизить статус мертвого. Мать, вынашивающая ребенка, представляется ему защитницей от всемирного сквозняка – дракона небытия, с которым автор «Опавших листьев» сражался до самой смерти, в холоде и голоде 1919 года.

Зри в корень

- Розанов один из самых жарких контрреволюционеров в российской истории. Он хорошо понимает, что ключевой фигурой социально-политического бунта является не профессиональный политик, а литературоцентричный, полный иронии «скопец», не согретый любовью к домашнему очагу, сознательно или подсознательно желающий миру лететь в тартарары.

- «За» христианство и «против» него Розанов сказал удивительные слова. Часто Христос казался ему «темным ликом», а Церковь – той силой, которая готовит закат мироздания. Василий Васильевич прекрасно знал бытовое христианство, обрядовую сторону жизни рядового православного. Но всегда подчеркивал: корень нашей религии только один – монашество!

Цитаты

- Сильная любовь кого-нибудь одного делает ненужной любовь многих.

- Чем я более всего поражен в жизни? И за всю жизнь? Неблагородством. И — благородством. И тем, что благородное всегда в унижении. Свинство почти всегда торжествует. Оскорбляющее свинство.

- Любовь есть боль. Кто не болит (о другом), тот и не любит (другого).

- То знание ценно, которое острой иголкой прочертило по душе. Вялые знания — бесценны.

- Счастливую и великую родину любить не велика вещь. Мы ее должны любить именно, когда она слаба, мала, унижена, наконец, глупа, наконец, даже порочна. Именно, именно, когда наша «мать» пьяна, лжет и вся запуталась в грехе, мы и не должны отходить от нее.

Другие записи

Подписаться на ленту новостей RSS 2.0. Коментарии и пинги закрыты.